Поэт-новатор из Бурятии Амарсана Улзытуев объяснил, почему он пишет на русском языке

Он дружил с Эдуардом Лимоновым, общался с Андреем Битовым, а своим главным учителем считает отца — великого бурятского поэта Дондока Улзытуева, которому в этом году исполняется 90 лет. Лауреат многочисленных международных и российских конкурсов, фес­тивалей, живущий на два города — Москву и Улан-Удэ, Амарсана Улзытуев дал эксклюзивное интервью «МК в Бурятии». В откровенной беседе он рассказал о первом стихотворении про елочку, о том, почему русский язык стал для него главным инструментом, а также о 33-летней работе над поэмой «В Индию духа купить билет» и о том, почему Бурятия до сих пор не поставила памятник своему Пушкину.

— Амарсана Дондокович, расскажите, пожалуйста, о своем первом стихотворении, которое было про елочку.

— Не помню, почему именно про елочку и как долго сочинял. Я был маленький, в третьем классе учился (9 лет), только поступил в Бурятский республиканский интернат №1 для детей сирот, полусирот и детей чабанов. Мой отец, умирая, завещал моей маме отдать меня в этот интернат, чтобы я знал родной язык. Там все предметы преподавались еще на бурятском языке, даже геометрия у старших (я помню, они приговаривали: гүрбэлжэн, дүрбэлжэн — треугольник, четырехугольник). Поэтому стихотворение было, естественно, на бурятском языке и называлось «Хадхууртайхан елко» («Елочка в иголочках») — это я точно помню. Скорее всего, по просьбе нашего преподавателя родного языка Хандамы Дугаровны Дамдиновой. Много позже я узнал, что она уже тогда была заслуженным учителем БурАССР. Помню, что был я весьма нерадивым учеником: иногда засыпал на ее уроках, а она ласково брала меня за ухо, закручивала его и так же ласково приговаривала: «Хожом хайрлахаш даа, хубуун!» — что означало: «Потом будешь жалеть, парень!» — имея в виду, что я не учу как следует родной язык. И она оказалась права! Как потом я жалел, что ленился и плохо его учил. Однажды, много лет спустя, он оказался очень нужен, и пришлось в кратчайшие сроки наверстывать упущенное в детстве, заполнять пробелы.

— Самые яркие впечатления детства, когда вы жили с родителями?

— Самое яркое впечатление детства — когда мы жили на Байкале, на нашей даче в Боярске. Отец как-то купил дом на берегу озера у местных рыбаков, я там даже учился в первом классе начальной местной школы. Однажды пошли с ним в лес. Я так радовался и торопился, прямо бежал впереди (наверное, замечтался) и не заметил бревна на «козлах» (приспособ­ление на четырех перекрещенных ножках для распила бревен). Врезался носом прямо в круг­лый торец бревна, лежащего на «козлах». Помню, как иск­ры посыпались из глаз — врезался переносицей. Возможно, от этого у меня с тех пор сильно приплюснутый нос — у папы и мамы носы были с горбинкой. Как раз отец подошел ко мне — он видел издали, как я смачно так воткнулся носом. Подошел и испытывающим взглядом смотрит на меня. Вижу, что он ждет, что я зареву (кажется, мне было тогда лет пять или шесть). В общем, я сдержался и не заплакал от боли, пошел дальше как ни в чем не бывало. И папа, кажется, был очень доволен моим таким «мужественным» поведением.

— Вспомните студенческие годы, однокурсников, друзей. Как встретила вас Моск­ва, когда вы приехали поступать в Литературный институт? Как сдавали экзамены?

— Я поступал в Литинститут в 17 лет. Тогда было правило — иметь два года трудового стажа, если хочешь учиться в творческом вузе на дневном факультете. Разумеется, я этого не знал. После прохождения творческого конкурса (трудно представить, но было около пяти тысяч творческих заявок на одно место) меня взяли на заочное отделение с условием: год поработаю, а не два, как полагалось. В 1981 году меня перевели на второй курс дневного отделения. Я отучился на семинаре (так назывались наши факультеты) поэзии у Е. А. Долматовского (автора знаменитых послевоенных стихов, ставших песнями) и выпустился в 1985 году. А сейчас, вот как раз в этом месяце, планирую в первый раз собрать однокурсников в Zoom.

— Когда и где были изданы ваши первые стихи, которые признала большая ­аудитория?

— На втором курсе, в 1982 году, после первого же обсуждения моих стихов мастер нашего семинара отправил меня с ними в «Литературную газету». После этого до конца обучения он ни с кем из наших семинаристов такого больше не проделывал. По неопытности (я не различал особо издания) я по ошибке попал в «Литературную Россию», которая была этажом ниже. Там сразу же опубликовали мою небольшую подборку верлибров-миниатюр — и мне пришло огромное количество писем со всего Советского Союза. Но я отнесся к этому успеху с недоверием, никому не ответил, поскольку уже был недоволен этими стихами.

Честно говоря, я всегда думал, что настоящий успех пришел относительно недавно, когда в 2000-х, вернувшись в Москву (в стране вовсю шла перестройка), решил собрать книжку стихов. В 2009 году ее все-таки издал мой старший товарищ литинститутских времен, знаменитый уже тогда поэт Саша Еременко — у него на квартире на Патриарших была мини-типография. Книга называлась «Сверхновый» с его послесловием. Но однажды известная нижегородская критикесса сообщила мне по секрету (мы с ней познакомились на каких-то всероссийских литературных праздниках еще в школьные годы), что, оказывается, ваш покорный слуга очень популярен в интернете. А я тогда в интернете, как и многие, был новичок и про «литературный» сегмент там ничего особо не знал. Я туда «залезаю» и нахожу себя во многих пабликах как автора знаменитого стихотворения «Лосиная песнь», на которое уже понаписали кучу пародий. В одном паблике даже объявили меня родоначальником известного сатирико-поэтического жанра «порошки и пирожки». Было неожиданно, приятно и забавно. Но и этот странный успех у поэтических сатириков и юмористов я не принял всерьез. Реальная известность в широких поэтических кругах пришла после публикации моих «Анафор» и манифестов к ним, провозгласивших создание новой поэтической системы в русской поэзии — в 2011 году в журнале «Арион» и в 2013 году в журнале «Новый мир».

— Почему вы пишете стихи на русском языке, а не на бурятском?

— Однажды мы общались с Андреем Битовым, автором знаменитого романа «Пушкинский дом», на очередных посиделках членов Русского ПЕН-клуба. Я рассказывал ему историю о том, как определялся с языком стихописательства — на русском или бурятском писать — в шестом или седьмом классе, еще учась в школе-интернате (ныне лицей). И тут Битов меня перебивает и рассказывает удивительную историю о том, что Александр Сергеевич Пушкин тоже стоял перед выбором языка, на каком творить — на русском или французском (как известно, в лицее к нему приклеилась кличка «Француз»). Но не он один стоял перед таким выбором, определялись с языком творчества и многие другие дети дворян, у которых естест­венной средой общения был французский язык. Я был ошеломлен его рассказом, но Андрей Геор­гиевич еще добавил интриги, когда сообщил, что Пушкин определялся с языком до самой своей кончины. Я не поверил, и мы с Битовым договорились, что в следующий раз он мне представит доказательства. Когда месяц или два спустя мы снова встретились в ПЕН-клубе, я напомнил Битову про его обещание. Андрей Геор­гиевич с удовольствием назвал мне какие-­то архивные документы, где в каком-то письме или дневнике Пушкин писал примерно такие слова: «Надо наконец определяться с языком…» — и это был год его смерти. Я все это где-то записал и, главное, снял ролики. То есть у меня в архивах есть два ролика: первого разговора и второго с Битовым.

Что же касается самого существа вопроса, то вспомним первобытного художника в пещере. Как вы думаете, задумывался ли он, чем рисовать на стене пещеры своих первобытных зверей, охоту на них и так далее? Уверен, что нет. Он просто брал то, что было под рукой, а это был кусочек угля. Так и со мной случилось — под рукой оказался русский язык. Изучаемый предмет «Родной язык» (Түрэлхи хэлэн) для меня средой общения, даже в бурятской школе, к сожалению, не всегда был, хотя я владел обои­ми. Дети из районов со мной, городским, старались общаться на русском — так наказывали им родные, отправляя в интернат, чтобы в будущей большой жизни им было легче. Но я твердо знаю: если бы случилось жить в бурятской среде, например, в чисто бурятском Дорнод аймаке в Монголии или Шэнэхэне (Внутренняя Монголия, Китай), через год или два я естественным образом начал бы писать стихи на бурятском. Но мое знание родного языка не пропадает даром — я с удовольствием стараюсь делать художественные переводы с бурят-монгольского наших и монгольских поэтов.

— Как приходят стихи? Неожиданно: строчками, образами, рифмами? Как вы работаете со словом и можно ли сказать, что вы думаете в рифмах?

— Скорее, не в рифмах, а в ритмах стихов. Дело в том, что стихотворный текст — это не обязательно рифма, но обязательно ритм (или стихотворный метр). Любые попытки создать что-то дисритмическое заканчиваются образованием какого-то ритма. Это как в физике процесс аттракции: в любой хаотичной среде идет естественный процесс структурирования материи, заключающийся в тяготении тел друг к другу. Поэтому сначала ритм, потом туда «залетает» слово, и процесс, как говорится, пошел.

Что для меня стихи? Это прежде всего способ познания — себя и окружающего мира. А поэтическая просодия для меня — это как центрифуга, с помощью которой я «расщепляю» материю слова.

Что касается того, как я работаю со словом — это не обсуждается, как не обсуждается нижнее белье. Поэтому стихотворцы не любят показывать свои черновики. Но в целом можно сказать, что иногда стихотворение появляется целиком, а иногда приходится работать с ним годами.

— Какая она сегодня, литературная, поэтическая Москва? Общаются ли поэты, писатели? Читают ли стихи перед большой аудиторией?

— Да, в Москве бурная литературная жизнь. Даже несмотря на то, что многие значимые поэтические премии закончили свое существование по разным причинам, а новые появляются мало, поэты активно выступают на вечерах, публикуют сборники и так далее. К моему большому сожалению, поэтическая тусовка сильно политизировалась в последнее время, разбилась на непримиримые полюса. Но это во всех сферах жизни нашей страны в связи с известными последними событиями — даже родные перессорились между собой. Но поэтическая жизнь продолжается, и Москва не исключение.

По поводу больших аудиторий: насколько я знаю, выступления поэтов на стадионах типа «Лужники» закончились в 60–70-х годах. Это явление уникальное, и сейчас оно, вероятно, невозможно. Сегодня поэты не соберут такую аудиторию. Я видел полные залы библиотек до 2014 года. Теперь все поскромнее. Но это нормально для всего мира, ибо в большинстве стран с рыночной экономикой поэзия — дело весьма антикварное, рассчитанное на узкий круг любителей и почитателей этого вида искусства.

— Что значат для вас Москва и Улан-Удэ?

— Улан-Удэ — мой родной город. Он с каждым годом хорошеет, и я считаю, что он самый красивый город на земле! А я где только не бывал — от Нью-Йорка до Гонконга. Москва — это работа, это умеренной силы зима, это большое количество друзей и знакомых, то есть это жизнь. Я когда-то построил дом в пригороде Улан-Удэ и мечтаю жить безвыездно в Бурятии, но пока не получается. Разными хитрыми способами ближе к зиме «жизнь» выдергивает меня в Москву. К лету (как и сейчас) я возвращаюсь на мою малую родину и всеми силами, зубами «хватаюсь» за нее, чтобы не уезжать. Бурятия — это мое вдохновение, это сокровенное.

— Вы сейчас преподаете? Может ли сегодня поэт прожить на гонорары?

— Если вы о моей работе в Литературном институте: после сдачи моими пятикурсниками творческих дипломов я в творческом отпуске, пока не соберу новый курс. Возможно, в следующем году. Насчет денег: прозаики, наверное, могут прожить на гонорары, стихотворцы — нет, им гонорары платят редко, стихописательство — дело не очень востребованное. Поскольку у меня, кроме гуманитарного (Литинститут), есть второе высшее образование, и поскольку оно востребовано, живу за счет этой второй специальности.

— Среди ваших друзей был писатель и поэт Эдуард Лимонов, каким он вам запомнился?

— Да, мы как-то познакомились с ним на одном из литературных фестивалей и подружились. Я бывал у него в гостях в Москве, он приезжал в Бурятию ко мне в гости незадолго до смерти. Также он посетил Монголию по маршруту, который я ему и его друзьям посоветовал. После чего он запостил свои впечатления о Монголии в соцсетях в топике с говорящим названием «Монголия — наша Родина». Очень прямой человек, глубокий, благородный и честный. Я познакомил его с нашим буддийским иерархом, и они долго беседовали. Как я понял, Хамбо лама Дамба Аюшеев отнесся к нему очень доброжелательно и уважительно.

— Расскажите о работе над поэмой «В Индию духа купить билет». Почему именно «Индия духа»?

— Во-первых, это строка из знаменитого стихотворения великого русского поэта Николая Гумилева «Заблудившийся трамвай». Во-вторых, такое название полностью отвечает замыслу поэмы. Над поэмой я работал больше 30 лет, если быть точным — 33 года. Сначала, в прошлом году, избранное из нее (больше половины поэмы) напечатала «Литературная газета». Позже, в августе того же года, она полностью была опубликована в 8-м номере журналов «Дружба народов» (первая часть) и «Урал» (вторая часть). Пожалуй, действительно (по словам редактора отдела поэзии «ДН» Галины Климовой) это произошло впервые, когда два крупных (ежемесячных) общероссийских литературных журнала объединяются и синхронно (в один и тот же месяц) издают немалую (размером с книгу) поэму автора. Спасибо большое редакциям журналов! Подробнее о ней можно прочитать в моей ленте во «ВКонтакте». Приглашаю всех.

— Трудно ли сейчас начинающим поэтам публиковаться? Кто-нибудь из писателей, поэтов Бурятии просит вашей помощи, поддержки или совета?

— Да, молодые поэты иногда обращаются, да и маститые уже наши поэты и прозаики. Так получилось, что я когда-то мог дать им советы по литературе и теперь радуюсь их успехам. Очень жаль, что мы не успели окончательно собрать книгу стихов молодой поэтессы Елены Жамбаловой. Пока мы с ней ее обсуждали, она, к сожалению, ушла из жизни, так и не доделав задуманное. Работали мы с ней над ее рукописью около двух лет. Я удовлетворен тем, что удалось собрать книгу и найти финансы на издание — моему старому товарищу по поэтической «песочнице» еще при жизни его мамы. Уверен, она была рада. Нашли мы деньги для первой книги и еще для одной талантливой поэтессы, которую, как и Лену, я заметил на Этигэловском фестивале. Фестиваль я проводил при поддержке Хамбо ламы Дамбы Аюшеева и Минкульта РБ. Лена в каком-то году получила главную премию по прозе, а в другом году другая замечательная поэтесса (о которой речь) — по поэзии. Мы ее заприметили и нашли деньги, но человек ушел в политику и какие-то еще право­защитные дела. Очень жаль, но мы пока без ее книги стихов. Надеюсь, она это мое интервью прочитает и все-таки объявится. Как говорят: «Талантам нужно помогать — бездарности пробьются сами». К сожалению, талантливые поэты очень редки — их вовремя нужно уметь заметить и помочь развиться.

— Чье творчество вам по душе из современных поэтов?

— Из классики Серебряного века — поэты Хлебников, Гумилев, Мандельштам, Ходасевич, Цветаева, конечно же, Сергей Есенин. Из новейшей поэзии и живых — сложно говорить, ибо если назову кого-нибудь, другие обидятся. Из недавно ушедших — Александр Еременко. Кстати, он тоже приезжал в Бурятию, ко мне в гости. В 80–90-х Саша был настолько знаменит, что поэты предлагали мне деньги, чтобы я их с ним познакомил.

— Что из работ отца вам нравится?

— К сожалению, когда-то я принял решение не читать отца, чтобы не подпасть под его влияние. Но то ли гены, то ли что-то еще — когда я все-таки начал его читать, став уже состоявшейся поэтической личностью, оказалось, что у нас с ним много общего, особенно философская лирика. Так что пока не могу однозначно сказать, что у отца лучшее, поскольку только знакомлюсь с его творчеством. Но уже сейчас могу сказать определенно точно, как специалист в области поэзии: те наши бурятские литературоведы, которые охарактеризовали Дондока Улзытуева как великого поэта монгольских народов — они правы. В этом году его юбилей, круглая дата — 90 лет со дня рождения. Хотелось бы провести его достойно. Сейчас работает оргкомитет юбилея во главе с министром культуры РБ. Одним из намеченных пунктов — поставить в Улан-Удэ памятник великому поэту в центре города и назвать улицу и площадь, где будет стоять памятник, его именем. Надеюсь, на этот раз получится, хотя нынешний мэр города пять лет назад официально отказал нам, сославшись на то, что у Дондока Улзытуева нет официальных званий. Так и было написано в письме. То есть Пушкину, у которого тоже не было званий, памятник стоит в центре Москвы, центральная площадь названа его именем, а бурятскому Пушкину — нельзя. Хотя в нашем письме была приложена копия постановления Совета Министров Республики Бурятия за подписью председателя Владимира Бизьяевича Саганова и письмо знаменитого русского поэта Станислава Юрьевича Куняева, ныне здравствующего, который в свое время переводил отца.

— Что такое жизнь для вас в нескольких поэтических строчках?

— Эти строчки я написал ровно 40 лет назад, и мне кажется, эти слова для меня актуальны и сейчас:

РОССИЯ

Что мучает мою медовую, мою ледовую страну,

Что корчит, что ворочает ее под небесами,

Ее проточную, ее непрочную, как прорубь, кривизну,

Ее весну, омытую кровавыми слезами…

Я силюсь осознать во всю ее длину и ширину.

И вижу я сквозь васильковое, сквозь родниковое времен

Счастливый лик страны, спокойный и правдивый…

И понял я, что ни один правитель, никакой закон

Правдивей нас не сделает, спокойней и счастливей, —

Всю в родниках, всю в васильках… Все сами — никаких препон.

1986 г.

— Как ощущаете время: считаете себя юным, молодым в душе или мудрым старцем?

— Отвечу словами из стихотворения «Иммортализм» от 2021 года с цитатой из Дилана Томаса:

… Мы не рабы, рабы не мы — у смерти,

Мир стал светлее, и нет греха еще пожить,

То было раньше: умер человек — отмаялся, шептали,

Теперь же, лет в девяносто преставился — вздыхают: — еще бы мог пожить…

Поэтому шепчу: не уходи смиренно в сумрак вечной тьмы,

Пусть гнев пылает яростным закатом…

— Расскажите немного о семье, детях.

— С детьми и их мамами, слава богу, все хорошо. Всех детей вырастил, выучил, они уже работают на важных работах. Всех их мам замуж выдал. В общем, все хорошо.

— Ваше творчество считают сплавом бурятской, русской, европейской культур. А как вы считаете?

— Со стороны, конечно, виднее. Но мне нравится такая формулировка. Я вообще считаю, будущее человечества — это генетические сплавы и гибриды: метисы, мулаты, креолы, самбо и так далее, но сохраняющие свою культурную и языковую уникальность и идентичность. Помню, еще на первом курсе, в 17 лет, я написал стихотворный текст, где есть такие строки (быть может, по-юношески максималис­тические, но и по сей день они мне нравятся):

Мы вен синетрубность друг в друга протянем

И ген негасимостью грея,

Навеки замесим в себе негритяна,

Азийца и европея…

— Есть ли мечта, которую хочется реа­лизовать, или все, к чему вы стремились, достигнуто?

— Да, конечно, есть. И я считаю, как только ты реализовал одну мечту, нужно немедленно придумать следующую. В этой связи процитирую три начальные строки из моего вышеназванного трактата из 108 строк:

У Свободы всегда есть место для Мечты.

У Мечты всегда есть место для Прекрасного.

У Прекрасного есть место для Всего…

Справка

Амарсана Дондокович Улзытуев — российский поэт. Родился 7 июня 1963 года в г. Улан-Удэ в семье выдающегося бурятского поэта Дондока Улзытуева. Окончил Литературный институт имени А. М. Горького. Впервые получил известность в литературных кругах благодаря стихотворению «Лосиная песнь» (1982).

Автор поэтических сборников «Сокровенные песни» (1986, предисловие Е. Долматовского), «Утро навсегда» (2002), «Сверхновый» (2009, послесловие А. Еременко), «Анафоры» (2013, предисловие М. Амелина), «Новые анафоры» (2016, предисловие Л. Аннинского, послесловие Евгения Рейна), «Техника безопасного поцелуя на морозе», книга-билингва стихотворений на русском и латышском языках (Латвия, Рига, 2022, идея и перевод с латышского Эйнарс Пелш), «Анафоры», книга-альбом стихотворений (Псков, 2022, идея и художник-оформитель Илья Семин), книга-билингва стихотворений на русском, монгольском и старомонгольском языках и шрифтах ( Улан-Батор, 2023, «Амарсанаа Өлзийтуев, Анафры.Тологой холбосон — орос шүлэгүүд», идея и перевод Ж. Нэргүй ), «ОБОО» (2023), избранное.

Стихи переведены на азербайджанский, английский, белорусский, бурятский, вьетнамский, испанский, латышский, монгольский, польский, сербский, украинский и хинди и опубликованы во многих зарубежных журналах, в том числе в США, Великобритании, Украине, Латвии, Монголии.

В 2009 году в своей статье «Конечное и бесконечное в русской поэзии» теоретически обосновал и начал практическое использование новой модели русского стихосложения, а именно «анафору и переднюю рифму как систему, предполагая на этой основе рождение новой формы большого стиля, приходящего на смену рифме…».

«Он… создал для себя свою собственную, особую поэтическую систему, по существу, не имеющую аналогов ни в современной русской поэзии, ни в мировой». «Вот и эту книгу хочется всю, до конца прочитать и, если Бог даст памяти, выучить наизусть.» (Евгений Рейн).

«…Он принципиально не мелкий, не воспевает мелкую, профаническую общественно-личную обывательскую жизнь. …он поет о высоком, о Богах, о Духах, о предках, о Вселенных и Бездне Хаоса, хотя он его так не называет. Почти все песни его о высоком, и он позволяет себе только мелкие вкрапления современности, примет нашего дня, всякий раз чуть вышучивая их, стесняясь…» (Эдуард Лимонов).

Лауреат и победитель международных и российских многочисленных конкурсов, фестивалей. Живет в Улан-Удэ и Москве.